будете как следует готовы противостоять ему. Это все.

Мул снова остался в одиночестве. Он дал светильникам погаснуть, и стена перед ним опять

сделалась прозрачной. Небо теперь было темно-пурпурным, а город сиял у горизонта огненным

пятном.

Ради чего все это затевалось? А если бы он уже являлся господином всего – что тогда? В

сущности, могло ли это помешать людям вроде Притчера быть стройными и высокими,

самоуверенными, сильными? Могло ли это заставить Беиля Чанниса изменить свои взгляды? Могло

ли это изменить его самого?

Он проклял свои сомнения. Чего он, в сущности, добивается?

Замигал холодный, предупреждающий свет над головой. Мул мог проследить, как

приближается человек, вошедший во дворец, и, почти против своей воли, он уловил, как мягкий

наплыв эмоционального довольства коснулся волокон его мозга.

Он распознал личность человека без труда. Это был Чаннис. Мул ощутил не единство, а

исконное многообразие сильного, нетронутого сознания, формирование которого подчинялось только

разнонаправленным силам Вселенной. Его сотрясали потоки и волны. На поверхности лежала

осторожность – тонкий, все сглаживающий слой, но с оттенком циничной грубости в потаенных

вихрях. А под ним было сильное течение эгоизма и себялюбия, с возникающими тут и там всплесками

жестокого юмора, и, уже в самой глубине – стоячая вода амбиций.

Мул сознавал, что он может дотянуться и перекрыть течение, пустить его иным путем,

вырвать пруд из его ложа, осушить один поток и создать другой. Но что из того? Если он и может

склонить курчавую голову Чанниса в глубочайшем обожании, разве это изменит его собственный

нелепый облик, который заставляет его избегать дня и любить ночь, делает его затворником в

безоговорочно принадлежащей ему империи?

Дверь позади него открылась, и он повернулся. Прозрачность стены истаяла, и тьма уступила